Кротков А. Весёлые призраки литературы / А. Кротков, А. Обризан // Книжное обозрение. – 1993. – № 17. – С. 5.
Литературное творчество - разновидность игры. На эту тему можно распространяться до бесконечности. Сразу оговоримся: нас интересует только один вид игрового взаимодействия между автором, произведением и читателем — литературная мистификация. Их нынче много, как никогда.
Обвал мистификаций не случаен. Безликий тоталитаризм носил маску, но запрещал делать это другим. Отступление тоталитаризма началось в литературе. Скучная проповедь сменилась карнавалом, который невозможен без масок.
Великий Стендаль не подписал своим именем ни единой строки. Он был свободен только под маской. Это глубже и серьезнее, чем простая подмена имени. Псевдоним - всего лишь редакционная тайна. Маска — смена души и тела, попытка прожить чужую жизнь. Мистификация - игра прежде всего с самим собой, а потом уже с читателем. Можно расслабиться, как расслабляется опытный актер в проходной роли.
У психологически зажатого, не уверенного в себе автора перо рвет бумагу. Маска дает ощущение свободы под панцирем, даже если срам наружу - только бы не потерять лицо. Судьба мистификатора - идти до конца, перевоплощаться до знаменитого «Верю!». Некоторые перевоплощения весьма удачны, а некоторые, увы, поражают бутафорской грубостью.
Итак, попробуем разобраться в потоке мистификаций последних лет, предупредив изначально, что наша цель — не уязвить и не пригвоздить, а всего лишь охранить культурную память читающей публики от буйства недостоверных шалостей и излишеств... Если устроить соревнование по количеству вымышленных, воображаемых авторов и изданий-мистификаций, то пальму первенства, естественно, разделят между собой два жанра. Это Литература Невероятного, фантастика, и Литература тайн, детектив.
Для достижения заявленной цели разделим выявленные призраки на две группы: 1) непреднамеренные - возникшие в результате редакторской и библиографической беспечности и безграмотности; 2) преднамеренные - задуманные и выполненные по правилам литературной игры.
С непреднамеренными обманами, т.е. обыкновенными ляпсусами, дело обстоит достаточно просто, но и отмахиваться от них теперь уже нельзя. Встраиваясь бочком в международные нормы авторского права, мы должны быть особенно щепетильны. Безобидная на первый взгляд издательская промашка, над которой в прежние времена можно было посмеяться, ныне грозит обернуться иском об узурпации авторского права. Поводы налицо. В сборнике «Американский детектив» (М.: Лад, 1992) сочинение «Щит убийства (Ликвидатор)» приписано Ричарду. Стоуну, истинные авторы - P.Сапир и У. Мерфи - получили отставку. Вспоминается, как рассказ Лестера дель Рея в сборнике «Фантастика-84» (М.: Мол. гвардия) был отдан за здорово живешь А. Азимову. Дело давнее. Но вот новелла Томаса Скортиа «Телефонный разговор» в свежем сборнике «Феникс в обсидиане» (М.: Змей Горыныч, 1992) приписана Г. Гаррисону. Французский писатель Борис Виан едва не оказался отлученным от собственной книги «Уничтожим всех уродов» (Таллинн: ГМП «Гарт», 1991) только потому, что написал ее под псевдонимом В. Салливен — этот ложный след привел к углублению мистификации и к тому, что авторство книги было уже почти приписано переводческому перу О. Волчек («Комс. правда», 1992. 11 июля). И, наконец, два курьезных примера непреднамеренной мистификации, в которых издательская халатность смягчена давностью лет. Посмертно реабилитирован никогда не существовавший французский писатель Ренз Каду, автор романа «Атлантида под водой» (псевдоним О. Савича и В. Пиотровского; переиздано — М.: Бук Чембер Интернешил, 1992). Великий немецкий романтик Гофман лишился собственной фамилии и тем породил неизвестного писателя Эрнста Теодора Амадея («Роковая монахиня» - Минск: Эскиз, 1992).
Мистификации второй группы - преднамеренные, игровые - почти все исполнены одним нехитрым приемом - мимикрией под иностранца или иностранку. Необходимое указание на перевод обходится несколькими способами. Его или вообще нет (это заставляет предполагать, что иностранец пишет по-русски), или не указывается фамилия переводчика; язык «оригинала» значения не имеет - обычно его согласовывают с национальным звучанием имени мнимого иностранца. Мотивы такой мистификации сильно изменились. Нет политических псевдонимов, отводящих отечественный гнев на зарубежные головы; нет идеологических намеков — в основном это карнавальные маски, удачные и неудачные, остроумные и не очень, главной подоплекой которых - совсем не предосудительной — является хороший сбыт. Весьма различны и литературные достоинства сочинений мнимых чужеземцев - их диапазон простирается от неплохой добротности (пять томиков Майкла Утера, составивших «Антологию криминальной беллетристики – М.: Издательская компания «Икар»; Тверь: Агентство ПП «Дайджест», 1992; повести Элизабет Ролле из серии « Неизвестный детектив» — М.: Недра: АО «Ника», 1992) до забавной беспомощности и самопародийности (Джин Флей. «Чудачка, стоящая внимания» — Тверь: Кн. клуб: ТОО «Посредник», 1992). Книги Юджина Пеппероу с подзаголовком «Современный детектив» (М.: Прометей, 1989; Пушкино: Изд. Об-ние «Культура», 1990—91; М.: ГПНТБ СССР, 1990; М.: Сов. писатель, 1990) суммируют многообразный - и обезличенный - опыт освоения переводной детективной прозы. Их ученичество прилежно, все необходимые условия соблюдены, элементы введены, реалии выверены, эстетическое впечатление - нейтрально.
Весьма поучительна сказочно-элитарная фантастика. Признайтесь, кто кто, а «Волшебник Изумрудного города» врезался в детскую память? Тогда для вас не станет неожиданностью сказочное имя Джеймса Гудвина («Сердце дурака» — Минск: ИТЕКС, 1992). Своеобразен и любопытен Генри Лайон Олди («Живущий в последний раз» — Харьков: Реванш; Белгород: Вспышки, 1992). Вместе с уже упомянутым отсутствием опознавательных примет (переводчика) его романы внесены под одну обложку с сочинениями вполне реальных западных авторов и как бы находятся в их силовом поле; но рассыпанные по тексту стихотворные цитаты из русских поэтов и безошибочно узнаваемая интонация русской лирическо-философической прозы не могут обмануть.
Приведем примеры мистификаций, которые исполнены тем же приемом, но более прозрачны и могут быть аттестованы как занятная игра. Минироман «Жертвы для чудовища» (Симферополь: Таврия, 1990) писателя Пульпита Кэриеса «переведен» для нас Р. Е. Гурьевым; ехидный юмор этой зубодробительной пародии заключен уже в стоматологическом звучании имени мнимого автора. Несуществующий классик Вольф де Мар («Заговор в Ватикане» – М.: Обновление, 1992) «переведен с латыни» Вольдемаром Балязиным – здесь благодарно воскресает подзабытая уже традиция интеллектуального мистифицирования путем создания мнимых древностей. Небеллетристическое направление представлено книгой Рикк Брэй «Как жить в ладу с собой и миром?» (М.: Школа-Пресс, 1992) - сочинительнице явно не дают спать лавры Дейла Карнеги, но до уровня высокого советчика эта полезная, но тривиальная книга не дотягивает.
И последнее наблюдение. Потревожена и одна великая тень. Мы имеем в виду роман «Последний платеж» (М.: ГМП «Слово», 1992; М.: МП «Активность»: Машиностроение, 1992; Саратов: МП «Кварк», 1992), усиленно приписываемый Александру Дюма-отцу. Публикация стала предметом дискуссии, и мы не будем повторяться. Скажем лишь, что, по нашему мнению, роман этот - позднейшая мистификация, написанная не только после смерти А. Дюма-отца (1870), но, скорее всего, после смерти А. Дюма-сына и Жоржа Шарля Дантеса (оба умерли в 1895 г.). Об этом косвенно свидетельствуют присутствующие в тексте романа анахронизмы - упоминание об «уничтожении рабства славян на Балканах» в 1877—1878 гг., о чем Дюма-отец, естественно, знать не мог, и появление - в качестве персонажа — вернувшегося из ссылки Виктора Гюго (Гюго возвратился во Францию 5 сентября 1870 г., когда Дюма-отец давно уже был тяжко болен, недееспособен и полностью отошел от литературных трудов). А в сущности неважно, Дюма это или не Дюма. Недалеко лежащая идея столкнуть Дантеса литературного с Дантесом историческим реализовалась, наверное, все-таки в голове нашего соотечественника, решившего таким оригинальным способом символически отомстить убийце Александра Сергеевича Пушкина.
Воля автора — это воля-желание и воля-свобода. Она может состоять в том, чтобы открыться и довериться или, наоборот, спрятаться под маской, прикрыться личиной, закружить прямолинейного читателя, внушить иллюзию о себе, назваться любым именем, воплотиться в любом образе, хотя бы и сказочном, но — одно условие! - не занятом другими пишущими...
Итак, мистификация. Читатель, получивший занимательное чтение; автор, удовлетворивший снедавшую его творческую страсть; литература, вовсе не обязанная быть точным слепком с реальности, - кто и что здесь в выигрыше или в проигрыше? Покажет время. Боже упаси от преждевременных оценок и от покушений на тайну псевдонима, даже если тайна эта не особенно скрывается! Нами двигало стремление докопаться до подноготной документального первоисточника и - в немалой степени - сочувствие к тщетным усилиям библиотекарей определить, кто есть кто в хороводе карнавальных масок и к какому национальному достоянию приписать загадочно улыбающийся опус, не помнящий родства. Только это, и более ничто. А в остальном — мистифицируйте на здоровье!