Голубев А. Необычайный мир Стругацких / А. Голубев // Книжное обозрение. – 1995. – № 48. – С. 16-18.
Более двух лет занял выпуск собрания сочинений братьев Стругацких, осуществлённый издательством «Текст», и вот, наконец, оно перед нами - 12 великолепно оформленных книг, которые снабжены необходимыми комментариями и справочным аппаратом, а также превосходной вступительной статьей А. Зеркалова. Обидно, что собрание не довелось увидеть старшему из соавторов — Аркадий Стругацкий совсем немного не дожил до выхода в свет первого тома.
Книги Стругацких всегда было трудно достать, они пользовались огромным спросом, журналы, в которых печатались их вещи, раскупались мгновенно - и это при том, что официальная критика не делала им никакой рекламы, серьезное литературоведение не удостаивало их вниманием, а на пути их произведений к читателю воздвигались всяческие труднопреодолимые барьеры. Причина сего, разумеется, совершенно ясна и тривиальна: Стругацкие, как и многие другие таланты, не вписывались в «правильную» советскую литературу, одобряемую й поощряемую тогдашней руководящей и направляющей силой нашего общества. Об этом достаточно полно и убедительно рассказано в Вышеупомянутой, статье А. Зеркалова, и мы не будем здесь на данной теме останавливаться.
В противоборстве Добра и Зла Стругацкие вскрывают и разрабатывают новый пласт, который не мог быть обнаружен средствами «обычной» литературы. Этот пласт, если говорить кратко, - ПУТЬ ЧЕЛОВЕКА В БУДУЩЕЕ. И здесь естественным инструментом исследования является фантастика. Но что такое фантастика? В одном из своих выступлений Стругацкие дают ответ, который кажется нам исчерпывающим. Они приводят три распространенных взгляда на фантастику, сводящихся к следующим формулировкам: 1. фантастика есть литература научной мечты; 2. фантастика есть литература о светлом будущем; 3. фантастика есть исключительно детская литература. Анализируя эти определения, Стругацкие убедительно показывают их несостоятельность и дают свой вариант, который хочется привести полностью: «Фантастика есть отрасль литературы, подчиняющаяся всем общелитературным законам и требованиям, рассматривающая общие литературные проблемы (типа: человек и мир, человек и общество и т.д.), но характеризующаяся специфическим литературным приемом - введением элемента необычайного».
Этим необычайным, поясняют далее Стругацкие, может быть некое открытие или изобретение, перенесение действия в небывалую обстановку (в будущее, на другую планету, в другой физический мир), чисто сказочное допущение и т.п. Такими приемами пользуются многие авторы, а результат зависит уже от таланта и мастерства.
Итак, путь человека в будущее... Продвижение по этому пути определяется и оценивается не столько научно-техническим прогрессом, сколько нравственными категориями - вот доминанта творчества Стругацких.
«Собственно, научная фантастика нас давно уже не волнует, только человек со всеми его «измами» - цель, а идти к ней... для нас естественно путем фантастики. Вот и все».
Так говорит А. Н. Стругацкий в одном из интервью, помещенных в последнем томе собрания сочинений.
ВООБЩЕ говоря, о творчестве Стругацких писать довольно нелегко — очень уж оно неординарно и многогранно. Более или менее ясной представляется литературная эволюция писателей и некоторые общие характеристики их авторской манеры. После ранних вещей, написанных в традиционном для научной фантастики ключе, братья совершают неожиданный скачок, выходя, так сказать, в новое творческое пространство (невольно вспоминаешь о пресловутой «нуль-транспортировке»). Эта «вселенная Стругацких» начинается с повести «Попытка бегству» и характеризуется прежде всего необычной постановкой проблемы нравственного, выбора, обобщенной до глобальных, космических, а по существу - общечеловеческих масштабов. Отметим, что упомянутое пространство, если употребить физическую терминологию, имеет переменную кривизну, различную для того или иного произведения Стругацких и определяющую степень трудности восприятия этого произведения нитателями. В наиболее линейных, «понятных» вещах («Попытка к бегству», «Трудно быть богом», «Обитаемый остров») мы видим прямое противопоставление и столкновение двух полярных миров – идеального мира Добра и Абсолютной Справедливости, персонифицированного в главных героях, и мира Реальной Человеческой Природы с его грязью и подлостью, жестокостью и тупостью, злобой и агрессивностью, весьма прозрачно закамуфлированного под некую средневековую или тоталитарно-воинственную цивилизацию на другой планете. Невольно возникает вопрос: но разве наш мир так уж плох? не слишком ли сгущены краски? действительно ли это глобальное явление?
Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,
всюду жестокость и тупость воскликнут: «Здравствуй,
вот и мы!» Лень загонять в стихи их.
Как сказано у поэта, «на всех стихиях...».
Далеко же видел, сидя в родных болотах!
От себя добавлю: на всех широтах.
Это - Иосиф Бродский. Поэт-философ, наделенный обостренным чутьем к несправедливости, к человеческому несовершенству. Жестокость и тупость на всех широтах... Тот же самый приговор. Речь, разумеется, идет об обобщении, о некой среднестатистической оценке человеческой массы. Войны, кровь, преступность, культивируемая агрессивность, ограниченность и бездуховность огромного количества людей... Рабская психология и невежество, жажда денег и власти... И когда социальные условия способствуют высвобождению этих качеств, наступает засилье и господство Воинствующей Серости, блестяще смоделированные Стругацкими в упомянутых выше произведениях.
Противостоит сему лишь очень небольшая часть человечества та, которую мы называем интеллигенцией, носителями гуманистических идеалов: добра, культуры, знаний, духовного прогресса. Собственно, все творчество Стругацких суть гимн интеллигенции, и, пожалуй, мало кому удавалось так ярко и в таких масштабах показать ее роль главной движущей силы в развитии общества. Особенно симптоматичным это выглядит в условиях нашей страны, где интеллигентам была снисходительно отведена участь представителей второстепенной прослойки.
Анализируя на фоне фантастического антуража вполне реальные ситуации, Стругацкие вновь и вновь обращаются к сложнейшей нравственной проблеме: каким должно быть Добро в борьбе со Злом, какими методами дозволено ему действовать, чтобы не утратить своей сущности, не перейти тот барьер, за которым уже во многом стирается разница между этими полярными категориями.
Проблема действительно крайне неоднозначная, и впервые авторы затрагивают ее опять-таки в «Попытке к бегству». Два прекрасных человека из будущего, Вадим и Антон (понятия не имеющие о таких вещах, как жестокость и насилие), столкнувшись на другой планете с первобытно-фашистским укладом и издевательством над людьми, всячески отвергают попытки Саула, жителя ХХ века, взятого ими в качестве пассажира, остановить Зло активным вооруженным вмешательством. Они не в состоянии понять его доводы. «Вы рассуждаете, как я не знаю кто, — говорит Вадим Саулу. - Вы еще нам тут скажете, что цель оправдывает средства.
- А что же, - согласился Саул хладнокровно, - бывает, что и оправдывает». И далее, при допросе одного из насильников, Саул произносит: «Вы избрали неправильный путь, мальчики. С эсэсовцами это не годится. Это же питекантроп. Мягкое обращение он принимает за слабость». Симпатии читателя целиком на стороне Саула. Но... Могут ли его действия что-либо изменить, подстегнуть ход истории? Нет, и это признает в конце концов он сам. «Саул закрыл глаза и сказал непонятно: — Это как печи... Если разрушить только печи - построят новые, и все».
Сходная ситуация и в «Обитаемом острове». Власть узурпировала кучка жестоких и беспринципных негодяев — Неизвестные Отцы, создавшие систему излучающих башен для оболванивания народа, превращения людей в послушных автоматов. Имеет ли смысл разрушать отдельные башни? Ведь построят новые! «Я хочу драться, — говорит местным подпольщикам, пытающимся вести борьбу, землянин Максим, против системы лжи, а не против системы башен! Но даже против башен вы выступаете как-то по-дурацки. Совершенно очевидно, что башни ретрансляционные, а значит, надо бить в центр, а не сколупывать их по одной...»
Но даже после того, как Максиму удается взорвать этот центр, оказывается, что желаемый результат не достигнут. Нельзя насильственно переделать историю.. Яркие примеры подобного же плана можно привести и из повести «Трудно быть богом». Из всего этого не следует, что борьба со Злом безнадежна, а следует только то, что бессмысленно уповать на некие могущественные силы будущего, на помощь со стороны, бороться должны обыкновенные порядочные люди, мы с вами... Однако сформулированный выше вопрос остается открытым: какими же методами? Зло потому и есть Зло, что единственным доступным его пониманию аргументом является сила. Но сила легко может превратиться в насилие, а насилие легко может взрастить подлость. Допустимо ли утверждать идеалы таким путем? В «Хищных вещах века» Стругацкие дали предельно четкую формулировку: «Если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу - дерьмо». В справедливости этого утверждения мы, кажется, уже убедились на примере 70-летней истории собственной страны. Стругацкие и не пытаются отыскать универсальное решение проблемы, но, поставив ее, они показали ее актуальность и глубину.
Наряду с произведениями, изображающими столкновение нормальных человеческих принципов с серостью и цинизмом, у Стругацких есть вещи, построенные совершенно по-другому. Их смысловая структура иная, нет очевидных противопоставлений. Писателей интересует поведение человека в неординарных нравственно экстремальных ситуациях («Пикник на обочине», «За миллиард лет до конца света», «Град обреченный»). Знаменитый «Пикник на обочине» - история крутого парня Рэдрика Шухарта, его фатально запрограммированного пути и трагического прозрения в потрясающе неожиданном (а по сути, внутренне закономерном) финале - написан столь ярко и психологически сильно, что хочется сказать несколько слов вот о чем. У этой вещи все-таки немного странная (хромая?) судьба. А «виной» тому — снятый по мотивам «Пикника...» фильм А. Тарковского
«Сталкер», в котором концепция повести была кардинально переосмыслена, а от первоначального текста остался разве что некий фон в виде таинственной Зоны. Да, сама по себе картина сделана, как всегда у Тарковского, блестяще. Да, ее христианская идея, быть может, даже более глубока. Однако читателю, впитавшему в себя мир и коллизии «Пикника на обочине», образ сталкера в повести кажется более естественным...
Вершиной художественно-психологического анализа проблемы нравственного выбора, мучительного прозрения и постижения смысла происходящего является роман «Град обреченный» - одна из самых сильных вещей Стругацких. В жестких тисках холодно-равнодушного и бесчеловечного Эксперимента (организованного полумифическими Наставниками в виде продолжения земного бытия на некоем пространстве под искусственным солнцем) живет и делает карьеру, мечется и оступается главный герой романа Андрей Воронин - человек, попавший в Эксперимент из 1951 года с соответствующим менталитетом сталинских времен. Авторы сталкивают его с людьми совершенно другой психологии: здесь и его соотечественник, но из 1967 года, и американец, тоже из 67-го, и фашистский унтер-офицер, который побывал в советском плену, и прошедший войну русский крестьянин, и китаец, и японец... Все эти персонажи с различными пространственно-временными координатами их прошлых жизней участвуют в эксперименте, не понимая ни его цели, ни того, в чем он, собственно, заключается, но они о нем спорят, пытаются как-то объяснить, каждый высказывает свою точку зрения. А что же думает
об Эксперименте Андрей Воронин? А он не хочет думать. Сталинская эпоха приучила его слепо верить и выполнять. «Вот так и начинается разложение, мелькнуло у Андрея в голове. Вот с таких вот разговоров... Наставник - говорил прямо: главное — поверить в идею до конца, без оглядки. Осознать, что непонимание - это наипременнейшее условие Эксперимента». И только в самом конце романа, пройдя через цепочку страшных событий и испытаний, Андрей обретает... нет, не понимание, а лишь сомнение в истинности внушенных ему с детства догм.
Среди массы впечатляющих сцен принципиальное значение имеет та, где рассказывается о посещении Андреем таинственного Красного Здания. В этой сцене описана шахматная партия главного героя с «великим стратегом» (в нем мы без труда узнаем «вождя всех времен и народов») - партия, которой пешками и фигурами являются люди, живые и мертвые. Уже в дебюте великий стратег, к изумлению Андрея, начинает бессмысленные, с шахматной точки зрения, жертвы фигур. «Он отдал слона за пешку и был очень доволен. И тогда Андрей вдруг понял, что в его, стратега, глазах все это выглядит совсем иначе: он ловко и неожиданно убрал мешающего ему слона да еще получил пешку в придачу - вот как это выглядело на самом деле...» Великий, гениальный стратег... «Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо более опасны». И фрагмент фантастического романа превращается, в блестящий политический памфлет.
Особое место в «Граде обречённом» занимает образ соотечественника Андрея, Изи Кацмана (вполне понятная национальность которого выбрана с определенным прицелом. Получается чудная компания персонажей-приятелей: сталинист, фашист и еврей), - единственного человека, который понимает происходящее и относится к нему с философским любопытством исследователя. Изя Кацман — давний друг Андрея Ворони-на, что не мешает последнему, ставшему на одном из этапов жизни в Эксперименте следователем прокуратуры, в припадке служебного рвения заподозрить Изю в государственном преступлении (враг народа!), арестовать, устроить унизительный допрос и в конце концов передать в руки фашиста Гейгера, который и заканчивает «беседу» привычными ему методами. Потом, правда, Андрей испытывает нечто вроде раскаяния, «режущее ощущение вины и предательства»... А на последнем этапе, когда Изя и Андрей попадают в экспедицию, организованную президентом Гейгером с экспансионистскими целями, вдруг выясняется, что именно Изя Кацман — «с его нелепым видом огородного чучела, с его вызывающе еврейской физиономией, с его наглым хихиканьем, с его самоочевидной непригодностью к тяжелым физическим нагрузкам» - оказывается самым полезным человеком в экспедиции. Более того... «Не прошло и двух недель похода, как Андрей с некоторой даже ревностью обнаружил, что Изю любят. Все. Даже солдаты, что было совершенно уже невероятно». И именно Изя в финале бросает в лицо Андрею жесткие и справедливые слова, кратко и точно обрисовывая и его внутреннюю сущность, и теперешнее состояние, пытаясь достучаться до его души, объяснить главное, идею храма... «Да, наверное, сказал Андрей. Наверное, все это так и есть. И все-таки эта идея еще не моя!»
Обратимся теперь к другому интереснейшему вопросу: как, какими средствами достигают Стругацкие такого общепризнанного воздействия на читателя, такого блеска и неповторимости своих произведений?
Чем все-таки обусловлена магия их таланта? Разумеется, есть универсальный ответ: от Бога. Это, конечно, верно... однако хотелось бы высказать некоторые соображения.
Читая Стругацких, попадаешь в некое сильнодействующее поле, напряженность которого очень высока по всем составляющим – эмоциональной, интеллектуальной, сюжетной, философско-психологической… «Кристобаль Хозевич, - сказал я. — ...Вы были совершенно правы. Пространство заклинаний действительно можно свернуть по любым четырем переменным». Это говорит Саша Привалов из знаменитого «Понедельника..». Такими же словами можно охарактеризовать и творчество самих Стругацких. Пространство их «заклинаний» действительно свертывается вокруг читателя: он ощущает его плотность и не может выйти из него, пока не дочитает вещь до конца.
Бросается в глаза важная особенность дарования писателей — их поразительная способность создавать произведения настолько разные по языку и стилю, что иногда кажется, будто они не сочинены одними и теми же авторами. Например, «Улитка на склоне» так резко отличается от, скажем, «Трудно быть богом»; «Отель «У Погибшего Альпиниста» — от «Жука в муравейнике»; а «Понедельник начинается в субботу» или «Сказка о Тройке» — вообще от всего остального, что создается ощущение некого литературного Эксперимента, в котором Стругацкие выступают в роли Наставников, но — в отличие от таковых в «Граде обреченном» - проповедуя и воспитывая в читателе доброту, благородство и гуманистические идеалы. И еще: широчайший спектр творческих возможностей, конечно же, прежде всего свидетельствует о чрезвычайно богатой фантазии писателей, их огромной эрудиции и тонком вкусе.
Чтобы понять причины эффекта, достигаемого Стругацкими, необходимо остановиться еще на одном аспекте. Речь идет о чисто литературном мастерстве писателей, технике их письма, владении и распоряжении лексическим материалом. Дело в том, что Стругацкие обладают довольно редко встречающимся качеством - врожденным, полученным от Бога чувством языка (которое, кстати, отсутствует у многих профессиональных литераторов). Эта ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ОДАРЕННОСТЬ ярко проявляется во всех их произведениях. Именно поэтому так естественна речь персонажей и авторская речь, именно поэтому так изумительно разработаны тексты. Стругацкие чувствуют себя в языке как рыба в воде, с удивительной легкостью и свободой находя адекватную словесную инструментовку сюжетных ходов, сцен и картин любой степени сложности. И способный оценить это читатель испытывает, кроме всего прочего, ощущение наслаждения и восхищения безупречной стилистикой книги. Вспомним, например, с какими поразительными деталями, как убедительно и зримо описан средневековый город Арканар в «Трудно быть богом» и какой там язык — у обывателей, монахов, серых солдат, придворной челяди: все — до мельчайших подробностей — будто списано с натуры. Или, скажем, Лес в «Улитке на склоне» и речь жителей местной деревни - тягучая, с бесконечными повторами, монотонная, как сама их жизнь; или речь Шухарта в «Пикнике на обочине» - жесткая, грубо-независимая, речь волка-одиночки... Изумляет язык авторского повествования, его пластичность и... как бы поточнее выразиться... зеркальность, что ли — так ярко он отражает, переизлучает, ретранслирует на читателя то, что происходит в изображаемом мире. Реальность и осязаемость этого мира порождают чувство, сходное с тем, какое возникает при рассмотрении голограммы: знаешь, что голографическое изображение - фантом, на самом деле там ничего нет, но видишь объемный, трехмерный объект, абсолютно реальный в восприятии. Тексты Стругацких – великолепные литературные голограммы, просвечиваемые лучом неослабевающего читательского интереса.
Возвращаясь к вопросу спектре творческих возможностей... В канадском городе Торонто, в «Онтарио сайенс сентер» («Центр науки, провинции Онтарио», нечто вроде московского Политехнического музея), есть любопытный экспонат. Стоит застекленный шкаф, в нем двигаются и крутятся всякие рычаги и колесики, а внизу прибита табличка с текстом следующего содержания: «Хорошо известно, что вечный двигатель создать невозможно. Однако вот он — перед вами!» И поневоле вспоминается другой музей - музей Научно-Исследовательского Института Чародейства и Волшебства (НИИЧАВО) из юмористически-сказочного «Понедельника...», в котором этот экспонат занял бы достойное место... В «Понедельнике..» и его продолжении — «Сказке о Тройке» - столько ослепительного остроумия («пошевелил... папку со смазанным грифом «Совершенно секретно. Перед прочтением сжечь»), иронии уничтожающей сатиры, столько бесподобных находок — и соответствующий лингвистический фейерверк. Игра ума и игра языка... Обе повести можно перечитывать бесконечно - впечатление не тускнеет, многое само собой запоминается наизусть (ведь яркое и талантливое всегда прочно врезается в память). В данном отношении они напоминают Ильфа и Петрова, хотя, конечно, это совсем другая литература, а «Сказка о Тройке» - вообще подрывная для своего времени вещь, недаром ее упорно не хотели пропускать к читателю.
Есть ли у Стругацких Думается, неудачные вещи? Думается, что однозначный ответ на этот вопрос выглядел бы слишком безапелляционно, так как он связан с чисто субъективной точкой зрения. Правильнее будет сказать, что не все их произведения равносильны по оставляемому впечатлению; например, «Малыш», заключенный по времени написания между такими шедевра-ми, как «Обитаемый остров» и «Пикник на обочине», представляется явной реминисценцией ранних, «космических» сочинений и не оказывает столь же мощного воздействия, как предыдущая и последующая повести. Можно привести еще один-два примера подобной «неровности», а также покритиковать сценарии, лишь отдалённо напоминающие «первоисточники»… Однако все это, как говорится, ни в коей мере не снижает общей оценки, не отрицает того бесспорного факта, что книги Стругацких — превосходная литература.
Обладая способностью создавать глубоко философские произведения в остросюжетно-приключенческой форме, писатели в самых «закрученных» коллизиях имеют в виду, конечно же, реальное человеческое общество нашего времени с его проблемами. Эта проекция на современность почти очевидна. Моделирование различных аспектов темы «человек среди людей» вольно или невольно придает их творчеству прогностический характер. И предсказания Стругацких сбываются. Сколько раз они предупреждали, что нельзя построить справедливое общество - утопическую мечту человечества – насильственным путем, нельзя искусственно ускорить поступь истории и что причина сего лежит не в степени развития производительных сил, а в «человеческом материале», в массовой психологии. И мы снова и снова убеждаемся в этом.
«Наше общество заражено апатией, лицемерием, мещанским эгоизмом, скрытой жестокостью», - писал еще в 1972 г. А. Д. Сахаров (см. кн. «Тревога и надежда», стр. 59). А в блестящей статье Стругацких «Вопросов без ответов», написанной почти за год до августовского путча (и опубликованной в крайне урезанном виде в «Независимой газете» от 3.01.91 под названием «Куда ж нам плыть?»), читаем: «Опыт самых гнусных тоталитарных режимов ХХ века обнаружил, что в соответствующих условиях с человеком происходит кое-что похуже, чем превращение человека в робота. Он остается человеком, но он делается ПЛОХИМ человеком. И чем жестче и беспощаднее режим, тем хуже и опаснее массовый человек. Он становится злобным, невежественным, трусливым, подлым, циничным и жестоким». Получив свободу действий, такой человек не стесняется в средствах. Как раз это мы сейчас и наблюдаем, как раз этим в конечном счете и объясняется столь резкий упадок культуры, науки и образования, засилье коррупции, воровства, обмана и бешеный рост преступности. И самое страшное, что нынешние нравы «впитываются» молодежью, что потребуется не одно десятилетие, чтобы выйти из тупика, и парадокс заключается в том, что сделать это сможет именно молодое, свободное от тоталитарной психологии поколение, а точнее, та его часть, которой удастся сохранить необходимые человеческие качества. В какой-то степени данная ситуация тоже была предсказана Стругацкими — вспомним массовый уход детей от мира взрослых, мира лжи и пьянства, жестокости и разврата в «Хромой судьбе».
В своих поздних вещах Стругацкие вновь обращаются к проблемам глобального характера, анализируя морально-этические коллизии гипотетического будущего, — обращаются к проблемам контакта, взаимодействия с внеземными цивилизациями. Этому посвящены повести «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер». И здесь мы наблюдаем как бы новый этап в творчестве Стругацких. Авторы «возвращаются» к героям «Обитаемого острова», опять вводят ткань повествования, однако ситуация, в которой действуют упомянутые персонажи, уже совершенно иная. Колоссальная моральная ответственность за безопасность человечества при возможном соприкосновении его с другой разумной расой придает происходящему трагическую окраску.
Стругацкие производят - используем введенное ими понятие — «глубокое ментоскопирование»
морально-философского пласта событий, и результаты получаются неутешительные: во имя общества, служа ему, человек вынужден убивать в себе человеческие чувства. В МИРЕ НЕ СУЖДЕНО ВОЦАРИТЬСЯ ГАРМОНИИ - таков пронзительный вывод, ощущаемый читателем. И поневоле вспоминается исступленное пророчество булгаковского Понтия Пилата, допрашивающего Иешуа: «— И настанет царство истины? — Настанет, игемон, - убежденно ответил Иешуа. — Оно никогда не настанет! - Вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся». И все-таки: неужели прав был римский прокуратор? ПОЧЕМУ не может наступить это «царство истины»?
И вот Стругацкие пишут свою наиболее сложную и философскую вещь «Отягощенные Злом, или Сорок лет спустя» - вещь, явно контрапунктирующую с «Мастером и Маргаритой». Она помещена в 10-м томе собрания сочинений и сопровождена послесловием А. Зеркалова кратким и точным анализом основной концепции произведения. Не повторяя здесь сказанного Зеркаловым, добавим лишь несколько слов. Стругацкие написали роман-притчу с возможностью неоднозначной трактовки. Два параллельных действия, одно из которых построено на библейско-фантасмагорической основе, а другое развивается в провинциальном российском городе Ташлинске, имеют некий общий подтекст, а именно: безнадежность усилий по переделке мира, отягощенного Злом. И Демиург (в первом сюжете), и Учитель (во втором) сталкиваются — хотя и совершенно по-разному — с глухой стеной людского непонимания, с несовершенством массового сознания, привыкшего за тысячелетия к дисгармоничности бытия. В этом суть ответа на поставленный выше вопрос «почему». Тем не менее авторы не утрачивают надежды, они стремятся внушить читателю мысль, которая, будучи вначале как бы за кадром, постепенно перерастает в центральную идею произведения: единственный шанс на спасение - воспитание нового поколения с новой психологией. Однако сделать это не так просто. Выведенный в романе обобщенный образ молодежи (Флора) наделен знакомыми нам чертами тинэйджеров - последователей хиппи, рокеров и т.п. Хорошие они или плохие? Стругацкие убедительно показывают, что так ставить вопрос нельзя: они — другие. Но они уже не дети и не хотят, чтобы их воспитывали. Так что проблема, в общем, остается, и чтобы ее решить, необходим настоящий Учитель. Эту мысль предельно четко выразил Б. Стругацкий в интервью, помещенном в 12-м томе: «...по-настоящему широко Теория Воспитания начнет развиваться только после появления мощного социального слоя Учителей».
И последнее. Есть еще много людей, в том числе среди интеллигенции (особенно — гуманитарной), которые с предубеждением относятся к фантастике вообще, считая ее скучной, насыщенной техницизмами «писаниной» о роботах и космических пришельцах; в данную нишу автоматически помещают и Стругацких. Хочется сказать таким людям: откройте Стругацких - вас ждет настоящий подарок, вы попадете в удивительный, необычайный мир подлинно художественных произведений. Далеко не все из них упомянуты в нашей статье, но и того, что обсуждалось, достаточно, чтобы убедиться: творчество этих писателей не имеет аналогов в литературе.
Читайте Стругацких!