Поднимаясь на склоны высоких холмов, минуя равнину, поросшую низким мхом. Он бежит днем, под проливным дождем, и ночью, когда круглая, как обеденная тарелка, луна освещает древесные водопады. Повзрослевший Тоби Лолнесс, за которым в первой книге охотилась добрая половина злой части Дерева, бежит, как и раньше, когда ему было 13 лет. Только тогда, три года назад, он был похож на растрепанное весеннее облако. А теперь ему ничего не стоит отыскать в болоте стрекозиные яйца, или истолочь с водой семена, чтобы испечь в золе горячие лепешки. Он знает, у какой травы листья сладкие и сочные, а у какой – пряные. Теперь он носит за спиной сарбакан, предчувствует дождь и опасность. Три года назад Тоби Лолнесс был испуганным мальчиком, спасавшимся бегством. Но сейчас он бежит в обратную сторону.
В конце концов, как можно понять этих людей? Выдумывающих столько правил для жизни в городе и не знающих, чего же они хотят на самом деле. Как можно понять тех, кто строит столицу, у которой даже нет выхода к морю? Ах, но ведь зато у нее есть дороги, по которым ездят машины! Огромные, как маленькие танки, и крошечные, как большие дамские сумочки; черные, как асфальт, и белые, как снег, фиолетовые и цвета фуксии; серьезные и смешные, новые и подержанные... Много-много-много машин, пролетающих мимо, как жизнь. То ли дело московские троллейбусы: вот, один из них, описанный Асей Кравченко, – он ездит без проводов, гоняется за лошадью и прыгает через ямы, как ребенок, потому что его водитель в детстве мечтал быть наездником и «скакать галопом и рысью». И еще потому, что это ужасно: «каждый день ехать по одному и тому же маршруту». А Москва-река, тем временем, кишит крокодилами: бедняжки плавают в ее мутных водах, потому что хозяева их туда бросили, едва малютки чуть подросли и немного окрепли. И на всё это безобразие с высоты своего могучего роста взирает памятник Петру, который, к слову, недоволен своим кораблем («У меня все флаги развеваются в разные стороны!»). Но если вас смущает говорящий памятник, то это, право, сущий пустяк: ну кто он такой? Всего лишь бронзовый истукан – не то что стая говорящих бродячих собак.
Глядя на Терминатора, почти невозможно представить его ребенком. И, кстати, не потому, что он робот – в конце концов, это ведь мелочь. Просто у него такое лицо, такой взгляд, походка, голос, манеры... А его подвиги? Одна лишь мысль о детстве этого громилы кажется нереальной в вообще-то фантастической истории. А между тем это ведь очень даже любопытно: узнать, его... ммм... на ранней стадии. Ладно, Терминатору мешают его чипы, а как насчет других, в чьих телах не так много металла? Каким был король Артур до того, как стал королем?
Тут все так правильно, так идеально и так неуютно, так страшно. Ведь люди, которые тут живут: мужчины, женщины, дети и старики, – не могут сказать, какого цвета было яблоко, съеденное днем: зеленое или красное? Для них оно было просто яблоком – серым, как и все остальное. Да, они, как и мы, работают, едят, спят, даже ездят на велосипедах и смеются, но не поют (не знают, что такое музыка), не рисуют и не читают ничего, кроме справочной литературы и свода Правил. Это почти Плезантвиль, только гораздо более изощренный.
Если в Кейптауне падает снег – всё замирает: работа, движение и разговоры. А люди не верят своим глазам. Снежинки кружат, собираясь в перины на тротуарах, ступеньках, перилах. Одни лишь собаки заходятся лаем, не в силах понять, отчего они тают на языке, а женщины, дети, старики и мужчины – все смотрят на них, как смотрят на чудо. Как смотрят, должно быть, на белую птицу, которая выплывает из черного дыма и зависает над головами несчастных солдат: они проклинают кромешный ад и вражескую картечь – видят ее – и тоже не верят, только спрашивают друг друга: «Черт возьми, это ангел-спаситель? Да? Это он? Но какими судьбами? Какими судьбами белый гусь оказался здесь?». А ведь несколько лет назад об этом же самом юная Фрит спросила у Рейэдера.
