Акаткин В. Путь твой широк впереди... / В. Акаткин // Мысли. - 2024. - № 5. - С. 6-9.

Дата публикации: .

Никитин прожил недолгую, тягостную жизнь, напряжением всех своих сил преодолевая всяческие препоны среды и условности об­щества. Мещанин и дворник, остриженный под кружок, торгующий овсом и сеном на по­стоялом дворе, незаконно писал стихи, изу­чал французский язык, выступал на город­ских публичных чтениях. В его творческом досье осталось две книги стихотворений, две поэмы - «Кулак» и «Тарас», отрывок из неоконченной поэмы «Городской голова» под названием «Поездка на хутор», повесть «Дневник семинариста» и письма 1853-1861 годов о его жизни и пути в литературу. Он не из третьестепенных русских поэтов, на­крываемых волнами забвения. Двести лет прошло со дня его рождения, а он в нашей близкой памяти, в набегающих заботах и тревогах. У кого же их нет, пусть скользнут глазами по его страницам, может, что-то от­кроют для себя...

Читать «простонародные» стихи Никитина, как сам он их называл, невозможно без со­дроганий и слез. В них так избыточно страда­ний и бед, что с ними невозможно смириться. Он, конечно, писал и о красоте и могуществе русской природы, о величии и непобедимо­сти Руси-матери, но его сердце находило утешение в словах обыденных и горьких. Кого-то удивят слова Пушкина: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Мыслить - да, хо­рошо, но зачем же страдать? - скажет со­временный молодой человек. А затем, что глубокая мысль и поэзия стоят дорого, они достаются в муках творчества. Обращаясь к Богу, Никитин говорит в «Молитве»:

Мне сладко под твоей грозою

Терпеть и плакать, и страдать.

В этой способности творить в самосгорании, не ожидая ни почестей, ни наград, творить и в радости, и в страдании, проявляет себя на­стоящий талант - дар Божий.

К борьбе с судьбою я привык,

Окреп под бурей искушений:

Она высоких дум родник,

Причина слёз и вдохновений.

Писать стихи Никитин начал поздно, в 25 лет Жизненного опыта и всяческих страстей ему хватало, тяга к писанию овладевала все сильнее, но надо было пройти «курс нового воспитания» - и литературного, и общекультурного. В каком роде, в каких жанрах выразить ему наплывы мыслей и картин? «Толь ко один вопрос постоянно меня мучит - не ошибаюсь ли я, исключительно обратившие! к произведениям в простонародном духе? - обращается он к А. Майкову. - Некоторые говорят, что произведения подобного рода., прозаичны по своей положительности, что  поэзия собственно состоит в образах, в романтизме, даже в некоторой неопределённости». Именно на такую поэзию наводил его А. Майков. А простонародные, полагает Никитин, «могут быть или верными очеркам! взятого быта и нравов, или показывать свой собственный угол зрения низшего класс народа. Неужели подобные вещи лишен! жизни, своего рода истории и общественного интереса. С этим мне трудно согласиться», - и выдвигает свое: «А я, напротив, ста­раюсь сколько возможно ближе держаться действительности...» Так в русской поэзии обозначился раскол на два направления. Пошло ли ей это на пользу?.. В начальной поре Никитин как раз весь в образах, в романтизме и неопределённо­сти, ещё не может сложить себе цены: он то «глухой степи незнаемый певец», то «узник, волей оживлённый», то жертва «черни мало­душной», то мечтатель, погружённый в «дав­но минувшие счастливые годы». Никитинский герой (да и сам он) обороняется от жизни и её соблазнов, придавлен противо­речиями бытия и собственной рефлексией. Всё его тяготит и раздражает, на всё он от­зывается болью и жалобой, никак не может преодолеть в себе комплекс «душевного бедняка». Всегда старается остаться в тени, «вдали от шума и народа», в укромном уголке с иконой и лампадой, где «скромный стих за­думчиво слагаю». «Узник», «сидень», «бедный дикарь», «не актёр, а только зритель скром­ный» - таким он видит себя в начале пути, находя «уроки сердцу» только в природе. При свете дня он мещанин, дворник на постоялом дворе, торгующий овсом и сеном, устраиваю­щий ужин и ночлег извозчикам, бегающий им за водкой, терпящий упреки и брань отца. А он уже давно породнился с книгой, читает по ночам и стихи сочиняет, а днём бегает по двору с карандашом и что-то записывает, от чего отец свирепеет, а извозчики посмеива­ются над странным дворником. Многим это казалось странным, вызывающим: мещанин, мелкий торговец, дворник - и поэт, занимаю­щийся не своим делом. И только во второвском кружке он почувствовал себя своим. О Никитине можно сказать чеховскими сло­вами: он по капле выдавливал из себя раба, чтобы быть равным среди равных. Как для крепостного крестьянина значимым было внешнее освобождение, так для него - сво­бода внутренняя, духовная. Он страстно рвался к тому, чтобы его воспринимали не как мещанина, дворника, купца, а как чело­века, как поэта. Тем же путём шел прасол и купец А. Кольцов: «Прежде я думал, что ничего не стоит соединить две крайности, и материальным. Ан нет, на самом деле не так выходит. Эти два мира - различные два мира, и жить одному в обоих никак нельзя. Ни здравый смысл, ни ум не в силах их све­сти и помирить. Материальный мир грязен и пошл, духовный мир - тих и светел. На этом распутье стою теперь». В первом же письме редактору журнала «Ате- ней» Ф. А. Кони Никитин обозначает своё рас­путье. Он называет себя «бедным мещани­ном», «бедным провинциалом, не имеющим в своих руках верных средств, с которыми он мог бы действовать благоразумнее», просит вынести приговор своим стихам: «Покажите мне моё собственное значение или мою ни­чтожность... Если... Вы увидите во мне жалкого ремесленника в деле искусства, тогда сожгите этот бессмысленный плод моего напрасного труда. Тогда я пойму, что дорога, по которой я желал бы идти, проложена не для меня, что я должен всецело погрузиться в тесную сферу торговой деятельности и навсегда проститься с тем, что я называл моею второю жизнию». Редактору газеты «Воронежские губернские ведомости» В. А. Средину он пишет о той же дилемме: или его грустные песни достойны публикации, или их назовут «плодом раздра­жённого воображения и смешною претензи­ей} выйти из той сферы, в которую я поставлен судьбою». Он с большой решимостью просит Средина «решить однажды навсегда: смешон или нет мой труд, который я называю своим призванием». При этом Никитин и льстит, и принижается, и не лишен гордыни. Как бы он ни говорил о своих стихах другим, сам он ду­мает о своём призвании и даровании! Графу Д. Н. Толстому поэт признаётся: «Со­вершенно понимаю расстояние, разделяю­щее графа и мещанина». Он как будто со­глашается с этим разделением, но только дипломатически. Кольцов, по свидетельству В. И. Аскоченского, заявлял: «Во мне хотят видеть мещанина... Я прошу всех, чтобы на меня смотрели, как на человека». Но за его плечами уже стояла всероссийская слава, а Никитин только начинал свой путь. Книга его понравилась Толстому, особенно патриотиче­ские стихотворения, в которых Никитин вос­хищается «блистательным мужеством наших войск, проявленным в сражении за падший Севастополь». Для него Россия – родной дом, требующий заботы и устроения. «После битвы с внешним неприятелем, - пишет он А. Майко­ву, - пора нам, наконец, противостать врагам внутренним - застою, неправде, всякой гадо­сти и мерзости. Пошли нам, Господи, победу, твёрдую волю и мудрость обожаемому госу­дарю». А в стихотворении «На взятие Карса» он называет источник нашего могущества.

Любовь к отчизне закалила

В неравных спорах наш народ,

- Вот сверхъестественная сила

И чудотворный наш оплот!

Наверно, не без цели заполучить вернопод­данного певца самодержавия издавал и по­сылал наверх книгу стихов Никитина граф Д. Н. Толстой, вице-директор департамента полиции. И царствующие особы одарили поэта подарками, может быть, с той же надеждой. Но не сбылось. В его последующих стихах столь­ко страданий и бед, что хватит на всю русскую поэзию. Однако вот что странно: почему они в большинстве своём не запрещались царской цензурой? Видимо потому, что ожидалась от­мена крепостного права, а стихи так или иначе работали на эту отмену. Если в советские годы кто-то подобно написал о колхозном крестьян­стве, не миновать бы ему ГУЛАГ а... С появлением второвского кружка горизонты Никитина заметно расширились, он общается с духовной элитой Воронежа - преподавате­лями Кадетского корпуса, духовной семина­рии, гимназий и школ, образованными купца­ми и чиновниками. На заседаниях кружка он мало говорит, но внимательно слушает, дома много читает, думает, пишет. Он даже внешне меняется, становится похожим на Шиллера, обзаводится светскими манерами. В письме Второву он рассказывает, как получил в пода­рок от губернаторши пять книг: «Я рад и стою теперь перед столом, книги на столе в поряд­ке, гляжу на них, улыбаюсь самодовольно и думаю: фу, чёрт возьми! Уж в самом деле не великий ли я человек? Ведь пять книг! Но вдруг, о ужас! Какой-нибудь бородатый ду­рак выводит из самозабвения криком: «Са­велич! Овса... э, малый, да ты астрыгся, вишь виски-то щетина щетиною...» Никитину уже невмоготу быть дворником, человеком ма­териальным, его манила дорога творческого труда. Н. И. Второв дружески, но настойчиво направлял его на этот путь. Обращаясь к нему с посвящением, Никитин писал:

Мой скромный труд тебе я посвятил.

Ты первый взор участья обратил

На музу робкую, мою подругу.

Ты показал мне новый, лучший путь,

На нём шаги мои направил

И примирил с людьми, и жизнь любить заставил,

Развил мой ум, согрел мне грудь...

Никитин теперь живёт, сочиняет и мучается не от домашних нужд и свар, а от общена­родных бед и неустройств, нищеты, неволи и бесправия. Он почувствовал, что народу больше будут соответствовать не роман­тические вымыслы и парение в облаках, а близкий к земле, зоркий и правдивый реа­лизм (Твардовский называл его «дворниц­ким»). Пушкин в своё время писал, что проза, в отличие от поэзии, требует мыслей и мыс­лей. Позднее он напоминает поэзии об обя­занности «больше мыслить», «иметь сумму идей». Наверно потому, что проза начинала теснить поэзию и невозможность «чистого искусства» становилась всё более очевид­ной. Суть этого поворота по-своему сфор­мулировал философ и поэт А. С. Хомяков: «С Веневитиновым, бесспорно, начинается новая эпоха для русской поэзии, эпоха, в ко­торой красота формы уступает первенство красоте и выразительности содержания». Неожиданное, спорное суждение, но оно не противоречит историческому ходу русской поэзии, в частности, творческим установкам Некрасова, Никитина и других поэтов XIX-XX веков. Идейное содержание признаётся главным структурообразующим началом сти­ха. Никитин признаётся, что он «слагал свой скромный стих...среди грязи обыденной жизни, при говоре и плоской брани извозчи­ков, при покупке и продаже овса и сена, при насмешках своих мещан-собратьев... сла­гал под гнётом нужды, при упрёках своего... (отца. - В. А.)». Писал по преимуществу о тех же мещанах или крепостных крестьянах. При этом осознавал, что «люди на всякой обще­ственной ступени - всё те же люди. Та же в них светлая сторона в формах, может быть более грубых, и та же мерзость, совершенно не новая». В рецензии на книгу «Стихотворе­ния Ивана Никитина» Чернышевский упрека­ет автора за то, что он как бы не замечает тёмных сторон жизни. Никитин ответил в том смысле, что ему и въяве их было предоста­точно. «Попробовал бы рецензент пройти по уши в грязи по той самой дороге, по которой идёт автор-мещанин, я послушал бы тогда, как он воспел эту грязь и скоро бы взялся за пенье». Всё это Никитин высказал в пись­ме редактору «Отечественных записок» А. А. Краевскому, посылая ему несколько стихо­творений, в том числе «Пахаря»: «Жаль, если цензура не пропустит». И не пропустила...

Уж когда же ты, кормилец наш,

 Возьмёшь верх над долей горькою?

Из земли ты роешь золото,

Сам-то сыт сухою коркою!

Где же клад твой заколдованный,

Где талон твой, пахарь, спрятался?

На труды твои да на горе

Вдоволь вчуже я наплакался!

Причины бед и горя - в каждом доме, в ка­ждой семье. Никитина, как никого из поэтов XIX века, можно назвать избяным, семейным поэтом. Нужда и нищета неотвратимо про­бираются через порог, если кормилец на­дорвался, заболел, опустил руки.

К горьким горе идёт,

С ними всюду как друг уживается,

С ними сеет и жнёт, с ними песни поёт,

Когда грудь по частям разрывается!..

Внешних причин несчастий не меньше: то засуха, то град весь урожай побил, то пожар дом спалил, то барский каприз воли лишил. Никитин подбирается к главной причине бед­ствий крестьянства - неволя, рабство, слов­но цепи с гирями на ногах. А кому же уда­ётся вырваться из сетей крепостничества? Смельчаку-удальцу, кому море по колено, здоровому, разумному трудяге, разбойнику, преступнику, богатеям. Но, оказывается, и обычная, честная трудовая жизнь, как у ста­рого мельника, может быть счастливой.

Не тужи, старик!

Было пожито.

Хоть не сын, так внук

Вспомнит дедушку!

Есть на чёрный день

В сундуке казна, В крепком закроме

Хлеб некупленый.

Редким удачникам обычно противопостав­ляются горемычные, жалкие пасынки судь­бы-мачехи, не знающие, «чем помочь себе, какой выбрать путь».

У людей весна

Непрожитая,

Про запас казна,

В чёрный день друзья;

А подле меня

Ни живой души,

Один ветр шумит

На пустом дворе.

Только начало пути, молодость и здоровье озаряют розовым светом дни человека, а дальше безысходная горькая доля затяги­вает его в гибельное болото несчастий. Ка­кое стихотворение ни назови (например, «Не вини одинокую долю...» или «Нужда»), все они продемонстрируют подобную фабулу. Даже казна и достаток, даже богатство не спасают от довременного печального фина­ла. Концентрация горя и зла в стихах Ники­тина доходит до такой степени, что избавить от них не помогут ни Бог, ни молитва. Стран­ный слом происходит в человеке, и уже не упоение жизнью испытывает он, а тяготится ею. Даже утреннюю росу, засверкавшую ал­мазом в солнечном луче, он сравнивает со слезой... Однако чем глубже погружался Никитин в идейные споры участников второвского кружка, в насущные заботы страны, тем заметнее менялось его отношение к себе и своим стихам, тем ближе он подходил к разгадке тайны бесталанной доли человека - она и в нём самом, в глубинах его противо­речивого существа.

Когда б он мог подумать строго,

Как зла наделано им много,

Как много ран нанесено,

- Себя он проклял бы давно.

Знание жизни и людей, самопознание, все­общее просвещение народа - вот путь пре­одоления рабской покорности и зла. Никитин знал по себе, как помогли ему книги, неуто­мимая учёба и воля вырасти из мещанина и дворника в человека, народного поэта и об­щественного деятеля. Это стало очевидным в конце его подвижнической жизни. Никитин замышляет открыть книжный мага­зин, но особый, потому что в Воронеже было уже три книжных лавки - магазин с библио­текой и читальней. Он уже знает себе честь: «Скромность в сторону: я составил себе кро­вавым потом небольшую литературную из­вестность и не захочу пачкать своё имя ради денежных выгод». Тут забота не о лишней ко­пейке, а о статусе торговца и его дела: «Книж­ный магазин - не дегтярная лавка, где вся­кая нелепость прощается продавцу потому, что он не более, как дегтярь — и только». А в книжном магазине он и продавец, и просвети­тель. «Я не для того только родился, - заявля­ет Никитин, будучи дворником, - чтобы про­давать овёс и сено!» Последние свои силы он бросает на поиск средств для открытия мага­зина. Воронежские друзья, хорошо знавшие о состоянии его здоровья, всячески помогали ему в этом почине, особенно Н.И. Второв. Он попросил промышленника и финансиста В. А. Кокорева инвестировать этот проект на сум­му в 3000 рублей (с последующим возвраще­нием их от продажи никитинских сочинений). Поэт был потрясён его благородством: «Если желание моё увенчается успехом, я могу уме­реть с отрадным сознанием, что жизнь моя не пропадала даром, и последним моим словом будет благословение Вашего имени». Не для карьеры или обогащения бросался Никитин на амбразуру. Не мог не поверить Кокорев в его высокую цель: «Я берусь за книжную тор­говлю не в видах чистой спекуляции. У меня есть другая, более благородная цель: зна­комство публики со всеми лучшими произведениями русской и французской литературы, в особенности знакомство молодёжи, воспи­танников местных учебных заведений». Он с горечью писал о том, как мало читают гим­назисты и семинаристы, даже их преподава­тели. И с гордостью о том, какой популярной становится его читальня, пусть даже отбирая у него время на стихописание. Он пишет Н. А. Матвеевой в феврале 1861 года: «Мне иногда поневоле приходится писать мало, как, напри­мер, теперь, когда я пишу в магазине... потому что меня отрывают от пера ежеминутно. Звон колокольчика окончательно меня бесит; ка­жется, я сделаюсь больным от его неумолка­емых, не дающих мне покоя, пронзительных звуков...» Однако радость от растущего числа этих самых «отрывающих от пера» заглушает звон колокольчика: «Представьте, у меня те­перь 200 человек подписчиков на чтение». Теперь он может сказать, что «магазин Ники­тина-поэта... назло его беззубым завистникам цветёт и крепнет». Но к оценке своих стихов он подошёл с какой-то суровой и обидной несправедливостью: «Ведь я не сложил, я не мог сложить ни одной беззаботной, весёлой песни во всю мою жизнь! Неужели в душе моей не нашлось бы для неё животрепещу­щих струн? Неужели в лице моём только за­бота должна проводить морщины?..». Нашлось бы, да не пелось рядом с пряхами, портными, пахарями, косарями да жницами, извозчиками да дворниками, которых при­гнул к земле тяжкий труд да неволя, нище­та да бесправие. После отъезда Второва из Воронежа Никитин пал духом, его буквально давит «разная современная гадость и мер­зость», он чувствует себя «точно разбитым, окунувшись в этот зловонный омут... воздух, которым я дышу, отравил моё дыхание». Пре­восходный знаток быта и нравов земляков, Никитин вооружается пером сатирика. В его письмах немало сцен, предвещающих че­ховскую прозу: «Рынок обращается иногда в театр, где разыгрываются небольшие пьесы, впрочем, богатые по содержанию. Напри­мер. Сцена представляет утро. Накрапывает мелкий дождь. Торговки согнулись и дрожат от холода. Перед ними: груши, яблоки, дули, грибы и тому подобное... «Идёт! Идёт!» - кто- то отрывисто и вполголоса восклицает в тол­пе... и лицо, почтительно сопровождаемое свитой, является на сцене. Размеренным ша­гом подходит он к торговке, берёт из ведра груздь и отведывает. «Что это?» - «Грузди, батюшка». - «А в грузде что?» - «Ничего, ба­тюшка». - «Так ты такие-то продаёшь грузди! - с червями! В п... их! Ей, с... возьми!» - «Так нет же! Пропадай они тут!» - и старая торгов­ка опрокидывает в грязь свой свежепросоленный товар». То же случилось и у другой торговки: «Гнильё!» - и груши летят ей в лицо, лоток опрокидывается другими, а сви­та «растаптывает окончательно». Такие вот пьесы, заключает Никитин, «иногда разы­грываются в провинции, без приготовления, без репетиций, без суфлёров. Дух века вот куда зашёл! - как сказал великий Пушкин». Никитин повсюду видел эти «заходы»: в ка­ждой избе, на пашне, на санной дороге, на рынке. Из отдельных сцен вырисовывалась общая картина народной жизни, причины безысходной беды труженика-богатыря.

По смерть зерна он в землю бросает,

По смерть жнёт, а нужда продаёт;

О нём облако слёзы роняет,

Про тоску его буря поёт.

Ранее он писал об отдельных барах, помещи­ках, купцах, старостах, богатеях, а в публици­стических стихотворениях 1857-1861 годов всё слилось в «Царство взяток и мундира, Царство палок и плетей», под гнётом которо­го и народ, и святая Русь. Синоним этого цар­ства - крепостное право, которое Никитин прямо называет только в письмах. Но все его стихи, переполненные горестями, кручинами и слезами (в том числе авторскими), работа­ли против этого царства, пробуждая волю к свободе, к обретению достоинства.

Падёт презренное тиранство,

И цепи с пахарей спадут,

И ты, изнеженное барство,

Возьмёшься нехотя за труд.

Прочитав в «Атенее» статью В. Н. Чичерина «о настоящем и будущем положении помещичьих крестьян», Никитин призывает Второва: «Проч­тите! Прелесть! Да здравствует наш государь, развязывающий нам язык!.. Не будет гласно­сти - не будет и толку; без неё возгласы о взят­ках и проч, и проч. - выстрелы на воздух». Крепостное право не только держало в це­пях крестьян, оно ещё сохраняло работоргов­лю! Каково было поэту услышать такое? По­мещики же имели ещё претензии к русским писателям: зачем они «раскрывают обще­ственные язвы? Какая от того польза? Цель литературы - забавлять. Хорош?» - возмуща­ется Никитин. 10 марта 1861 года он пишет Н. А. Матвеевой: «Простите меня за бестолковое, отрывочное, бессвязное письмо: ей-ей, спе­шу как угорелый. Сегодня по преимуществу у меня много народа, потому что сегодня чита­ется Манифест об освобождении крестьян». Можно понять, в каком он был состоянии, как нетерпеливо ждал сигнала об освобождении. Но вот проходит три дня, и на предполагаемый вопрос Второва: «Какое впечатление произ­вёл он на народ?» Никитин вдруг отвечает: «Ровно никакого». Общей радости не было, потому что «народ слишком утомился ожи­данием решения вопроса и не почувствовал в воздухе свободы «его живительной силы». Однако Никитин спешит уверить её, что осво­бождение крестьян - «великое дело», и что такие дела «могут не затронуть только человека крайне тупоумного и бездушного, но всё живое, всё способное мыслить и чувство­вать поймёт их значение и не может не радо­ваться. Эти дела будут лучшею страницею в истории императора Александра II, страницею блистательною. Снимать цепи с миллиона по­добных себе разумных существ - такая доля выпадает не многим монархам». Пафос этих строк подобен тому, какой прозвучал в его ура-патриотических стихотворениях. Но это «ура!» к месту, оно не парадное, не показное, оно от радости за народ: «Его апатия имеет исторический смысл, но она уступит духу но­вого времени, духу просвещения и развития». Необходима прежде всего свобода духовная. «Тогда литература сделает своё дело, точно так, как она сделала его в вопросе освобо­ждения крестьян», - пишет Никитин. Его стихи и поэмы в высокой степени причастны к этому освобождению. Такое не забывается...