Силин В. Летописец из Белогорья / В. Силин // Коммуна. - 2025. - № 31. - С. 7.

Дата публикации: .

Воронежскому писателю и журналисту Владимиру Яковлевичу Евтрушенко 14 июля 2025 года исполнилось 100 лет со дня рождения.

У донских берегов

Он родился в Белогорье, что в Подгоренском районе. В том самом Белогорье — селе раздольном, привольно раски­нувшемся на Дону, - где одно время квартировал артиллерийский офи­цер и поэт, а впоследствии дека­брист Кондратий Рылеев. Пути-до­роги завели в эти красивейшие ме­ста другого поэта и партизана войны 1812 года Дениса Давыдова. В сво­ей самой известной повести «Гарусеновский летописец», изданной в «Роман-газете» двухмиллионным тиражом, Евтушенко так описыва­ет родные ему места: «Белые горы, опоясав каменной подковой Гарусеновку (Белогорье автором выведено под названием Гарусеновка. - В.С.), её дома, огороды и пойменные луга подступают к Дону и тянутся право­бережной грядой на десятки, сот­ни вёрст — к Колыбелке, Карабуту, Павловску, Семейкам, Мамону, Богучару и дальше на юг, куда несёт свою тихую небесную синь старин­ная русская река». С особым сыновьим почтением вспоминал уже на склоне лет Вла­димир Яковлевич об отце и матери: «Отец мой, Яков Сергеевич, одним из первых поддержал организовы­вавшийся тогда в Белогорье кол­хоз. Как всякий сельский человек, он обладал крестьянской сметли­востью и хваткой. А ещё был не­обыкновенно сильным. Как-то до войны в наше Белогорье, ко­торое славилось своей ярмаркой, забрели бродячие артисты-цыга­не. Привели они с собой медведя и медведицу. Поздно вечером — кругом темень - отец возвращал­ся домой. У клуба кто-то схватил его за грудь огромной лапой с ког­тями. Отец тут же, недолго думая, что есть мочи всадил медведю ку­лак в пасть. И так продержался до той поры, пока цыган не прибежал на помощь». Пошёл в отца и Владимир. Та же стать, осанка, молодцеватость. Сказывались казачьи корни, тя­нувшиеся с той давней поры при­хода в нашу местность казаков пол­ковника Ивана Дзиньковского.

Оставил свою подпись на рейхстаге

Так вышло, что сначала на фронт ушёл отец, а в марте сорок третьего призвали и Владимира. Ему тогда не исполнилось и восемнадцати.

— Но мне давали больше лет, — рассказывал Владимир Яковле­вич. —Я и ростом вымахал, и пле­чи — о-го-го какие...

Воевал он сапёром, ходил и в разведку, автоматчиком был на Курской дуге. Дважды оказался тяжело ранен, дважды контужен.

.. .С поля боя, с тяжелейшим ране­нием, его на перекладных довезли в госпиталь. Хирург, осмотрев рану крепко выругался, бросив с нескры­ваемым осуждением и злостью до­ставившим бойца: «На быках, что ли, тащили?.. У парня гангрена на­чалась. Без руки останется...». 

- Я был в сознании и наотрез от­казался от ампутации, — вспоми­нал Владимир Яковлевич. — Ког­да хирург ко мне подступился, то я закричал: «Умру, но руку не дам!» Три дня Евтушенко, весь в горя­чечном поту, беспрестанно бредил. Три дня смерть стояла у его изго­ловья. Но его выходила медсестра, имя которой он помнил всю остав­шуюся жизнь - Маруся... Манеч­ка... Мария. «Каждый день, прожитый на войне, - это подарок судьбы, - раз­мышлял Владимир Яковлевич. — И об одном дне на фронте мож­но написать не только повесть, но и роман. При этом не нужно опи­сывать какие-то грандиозные ба­тальные сцены, перемещения ар­мий и дивизий, а просто расска­зать об одном дне в судьбе взво­да пехотинцев или разведчиков». Об этом он и напишет в своей предпоследней (а всего их у него более. 20) книге «Тропа разведчи­ков» (2004).

У войны свои законы

Под Ковелем, в июне сорок чет­вёртого, Евтушенко порядком кон­тузило. Чудом остался жив. Его и ещё четверых сапёров завалило в землянке песком. Старшина, ря­занский мужик из тех, кто на ка­мень станет и воду достанет, при­метил, что из-под песка торчат но­ски чьих-то сапог. «Дык это ж Володьки Евтушенко чоботы сорок последнего размера!» - крикнул он. И Володьку откопали, выта­щили из-под завала. «Я как очуме­лый, ничего не соображаю, никак в себя не приду. Но показываю ру­кой, что там, где-то глубже под пе­ском, ещё четверо бойцов». Начали откапываться, но всё без толку — песок со всех сторон так и валился. А тут команда свыше поступила: «В наступление!». Надо было отражать атаку фашистов. Так и остались лежать где-то под Ковелем заживо погребённые чет­веро однополчан Владимира Евту­шенко: «Всю жизнь, раз от раза, мне не даёт покоя мысль — меня вызволили, а четверо моих дру­зей остались во мраке под землёй». Когда наши вошли в Берлин, среди них оказался и сержант Ев­тушенко. На его гимнастёрке кра­совались два ордена Отечествен­ной войны, два ордена Красной Звезды и медаль «За отвагу». Он не удержался — пробрался к стене рейхстага и оставил на ней свою размашистую подпись.

Разминировал поля и писал агитпьесы

Те два десятка лет, что отделяли Евтушенко от будущего редак­торства в «Коммуне», — это целая жизнь.

— Из Германии домой я вёз три общих тетради со своими фрон­товыми записями, — рассказывал в очередную нашу встречу Влади­мир Яковлевич. - Где-то под Брестом эшелон с демобилизованны­ми подорвала банда бандеровцев. Я в чём был, в том и выпрыгнул из окна поезда. Вагоны полетели с мо­ста в реку, а вместе с ними - и мои тетради. Когда в сорок пятом вслед за от­цом он вернулся домой с войны, то не узнал Белогорье. От белых хат-мазанок остались одни руи­ны. Люди ютились в землянках. А тут ещё приспел лютый голод... Свою военную профессию сапё­ра он долго не мог забыть. Окрест­ные поля родного села сплошь и рядом были утыканы минами, неразорвавшимися снарядами. И он, собрав ребят-комсомольцев, шёл прочёсывать поля и ого­роды с миноискателем. Сколь­ко было обезврежено снарядов, сколько спасено жизней тракто­ристов - и не сосчитать. Преобразилось Белогорье. «Село построилось заново, стало луч­ше, красивее старого, довоенно­го, — напишет Евтушенко в рас­сказе «Встреча». — Подворья об­росли яблонями, грушами, то­полями, вербами... Возле одного склона примостилось несколько деревянных строений, захлопал движок. Это открылся новый цех промкомбината». В тракторную бригаду его зака­дычный дружок Николай Голов­ненко, который в тот момент бри­гадирствовал, брать отказался ка­тегорически: «Медкомиссию ты не пройдёшь, - сказал как отрезал. - С четырьмя тяжёлыми ранениями на тракторе делать нечего». Хотя у Евтушенко был ещё довоенный механизаторский стаж. За глаза — да и в глаза — звали меня Володька-чудак, - с улыбкой говорил Владимир Яковлевич. - За то, что мог тут же, прилюдно, ча­стушку сочинить, агитпьеску на­кропать, а потом с комсомольцами её в клубе и поставить. Сам играл в самодеятельных спектаклях, ри­совал плакаты и афиши. Редактор районной газеты Тимофей Титов, заметив у Евтушенко литературные склонности стал давать ему задания. Писал он за­метки — в основном о молодёжи, так как в то время работал секрета­рём райкома комсомола. Но посте­пенно жанровый круг расширял­ся. В его обойме появились очер­ки, юморески, рассказы. Однаж­ды в командировке от «Молодого коммунара» в Подгоренском рай­оне побывал будущий лауреат Госпремии РСФСР писатель Юрий Гончаров. Прочитав рассказ Ев­тушенко «Мышеловка», он заклю­чил, что произведение достойно публикации в альманахе «Лите­ратурный Воронеж». С этого на­чалась писательская стезя Влади­мира Евтушенко.

Эпоха Евтушенко

Проработав редактором белогорьевской районной газеты, а потом в обкоме партии заведующим сек­тором печати, в 1965 году Влади­мир Евтушенко был утверждён ре­дактором «Коммуны». Начался пе­риод в истории газет, который журналисты окрестили "эпохой Евтушенко". Он был пишущий редактор. Очерк и сатирические заметки - его любимые жанры. Фельетоны обычно подписывал Василем Во­ронкиным. Художник редакции даже придумал и нарисовал облик этому борцу с негативом. Всячески поощрял Владимир Яковлевич стремление журнали­стов к литературному творчеству. Не случайно, неверное, в редак­ции газеты сложилась «первичка» Союза писателей. В члены Союза писателей СССР приняли собко­ра и поэта Михаила Тимошечкина, фельетониста и драматурга Влади­мира Котенко, заведующего отде­лом сельского хозяйства и поэта Олега Шевченко, собкора и про­заика Петра Чалого. Свои изда­ния были у Александра Козьмина, Льва Суслова, Вячеслава Дубин­кина, Сергея Жданова, Вячесла­ва Лободова. Книги самого же Евтушенко вы­ходили не только в Воронеже, но и в таких известных столичных из­дательствах, как «Художественная литература», «Современник», «Воениздат», «Советская Россия». Работал он запоем. «Творчество неуправляемо, - считал Владимир Яковлевич, - и не поддаётся ника­кой регламентации. Сколько ни сиди за письменным столом, ни тужься и ни пыжься, а если сло­во тебя не переполняет, само со­бой не льётся, — ничего не выйдет». Признавался, что писал кусками, эпизодами, а порой и сумбурно. Потом только выстраивал чёткую канву сюжета. Переписывал мно­гократно, безбожно себя правил. На третьем съезде писателей Рос­сии председатель творческого Сою­за Михаил Алексеев в своём докла­де назвал Евтушенко «подлинным мастером в числе отряда сатири­ков и юмористов страны». Дей­ствительно, в повестях «Слушали: разное», «Причуды железного пе­тушка», «Стол», «Выросла в поле пшеничка» чувствуется, как сказал тогдашний редактор журнала «Кро­кодил» Борис Егоров о Владимире Евтушенко, «сатирик талантливый, смелый, не боящийся ни глубокого анализа, ни серьёзных обобщений». Но относить его только к этой ли­тературной епархии, к этому жан­ру, думаю, было бы натянутой ус­ловностью. В тех же повестях и рас­сказах столько лирики, романтики, философских мыслей и психологи­ческой проработки образов. «Книга вырастала у него из пережитого, - емко заметил о Евтушенко его друг, писатель Юрий Гончаров. А потом добавил: «Если посмотреть на всё творчество Владимира Евтушенко, то с полным правом и его самого можно назвать точно таким же ле­тописцем, каким являлся изобра­жённый им учитель Никоныч, летописец-художник белогорского Придонья.