Бройде В. И жарко, и холодно / В. Бройде // Книжное обозрение. – 2014. – № 4 (2380). – С. 21.
Оно проступает, когда сидишь на верхней ступеньке лестницы, обхватив руками коленки в ссадинах, а за окном – самый обычный день. Или ночью, когда не спится, и как-то особенно грустно и страшно. Оно проступает, как пятна на скатерти – точно кто-то пролил по неосторожности чай. Да только это вовсе не чай, а холодное, как зима, одиночество. Впрочем, если уж говорить всю правду, то ведь именно такой холодный чай Томас как раз и любит. И зиму он тоже любит – особенно ту, очень морозную, долгую зиму 1947 года, когда сердитые жители Амстердама вздохнули спокойно, оттого что война, наконец, закончилась, и он, Томас, решил рассказать свою историю.
Господи, ну и выдумщик! И это при том, что вообще-то, мальчик даже не хочет как отец, быть писателем, потому что «от этого становишься сутулым и не остается времени, чтобы поиграть в домино с сыном». И он прав – в свои десять лет он бесконечно прав, хотя в этой правде и нет «никакой радости». Правда... Правда в том, что о холодной, голодной, гадкой войне он вспоминает с ностальгией: потому что мама в то время была еще жива, папа счастлив, а у него имелась своя собственная комната! Ну и кому, спрашивается, она нужна, эта правда? Вот-вот, поэтому он и придумывает эти странные и «замечательные» истории, которые никогда не случались, а жаль... Хотя... иногда они все же происходили: наполовину, на три четверти или две пятых. В Рождество, например, они с папой отправились в кафешантан («Давай проветримся, Томас!»), и танцевали до упаду под жутко веселую музыку – вот было здорово. А в конце февраля он самолично спас из ледяного плена беспородную собачонку с большими влажными глазами – все аплодировали, утирая носы... И Лишье Оверватер – девочка с длинными светлыми волосами, из под которых виднеются уши, – не далее как вчера пригласила его к себе домой, и как же приятно было пить ее красный-красный лимонад, играть в кости, выигрывать и смеяться... Но вы, кажется, не верите? Вот так всегда: никто не верит. Все говорят: «Что за чушь!». Все, кроме Звана и Бет. Эти двое – двоюродные брат и сестра – появляются в жизни Томаса зимой 1947 года и становятся героями его первой непридуманной истории. Этой истории.
Она как будто «вырастает» из титров, предшествующих очень старому фильму, который смотришь впервые. Ах, да ведь они и вправду ходили на этот фильм – в «настоящий кинотеатр, большой, с бархатными сиденьями», и фильм был «цветным», «потрясающим», и от него внутри всё как будто переворачивалось! Или эта история рождается из разговоров, которые вели персонажи ван Гестела той зимой? Зима была удивительной – под стать разговорам.
Этот маленький Зван, курчавый и бледный, говорит, «как старушка», а ведет себя, «как профессор», и безупречно, до безобразия, играет в шахматы, а смеется он так, что его смех невозможно услышать – только увидеть. Но когда вы уже решите, что перед вами обычный зануда, вдруг окажется, что «зануды – как раз самые классные!». И еще окажется, что этот тихий еврейский мальчик бегает даже быстрее, чем «оборванец Томми», – его просто невозможно догнать, прибавляет и прибавляет, размахивая руками и ныряя между прохожими, бесстрашно запрыгивая на сугробы, как будто бы и не думая о падении. Вы, верно, думаете: за кем же он гонится? Да так, ни за кем… А может, за воспоминаниями, которых его лишила война, когда отняла у него родителей. Хотя он сам ничего не видел, не слышал, не пережил, а какое-то время не знал – легче от этого не становится: скорее, наоборот, потому что «ничего не знать – это хуже всего».
А вот Бет, в отличие от Звана, – кое-что помнит: прогулку в парке, веселого папу в пальто, он танцевал вокруг дерева, а она так смутилась, что даже расплакалась. Да, расплакалась... Ну и что? Ведь ей тогда было шесть лет. А Томасу – десять, но у него куда больше воспоминаний, и потому ревет он куда чаще, ведь от этого становится легче. Особенно если мама его утешает – обычно она говорит: «Не расстраивайся, медвежонок, всё будет в порядке», или рассказывает что-нибудь о себе: «Знаешь, я уже два года не покупаю себе новой одежды». И это... странно: не потому, что ее уже нет, а потому, что раньше, когда она была жива, то чаще злилась и отвешивала ему хорошие подзатыльники. Странно... но в мире так много «странностей», от которых люди привыкли открещиваться, как от чего-то, слава богу не имеющего к ним отношения, – и лишь немногие решаются о них рассказать. И наверное, никто и никогда еще не рассказывал об одиночестве десятилетнего мальчика, как это сделал Петер ван Гестел: так пронзительно – и так буднично. Словно стоишь посреди шумной улицы и вдруг – слышишь шепот, и он звучит, как музыка. И это невероятно, потому что под такую музыку могли бы танцевать великаны в темном лесу!
Он рассказывает о забытых и незабываемых воспоминаниях, которые могут быть в сто раз важнее событий, происходящих здесь и сейчас. О грустном смехе и смешной грусти. О том, как люди сердятся, когда уже не могут чего-то исправить. О времени, которое управляет выражением человеческих лиц. Ведь вы же понимаете, что это была не просто зима, которая затянулась, сковав льдом все городские каналы. Зима, о которой рассказывает Петер ван Гестел, была чем- то большим, чем-то таким, что отняло уйму сил и выбило из колеи, – но это не значит, что она несла в себе только зло. Понимаете, той зимой Томас встретил и потерял первого и, возможно, единственного в жизни друга. И по уши влюбился в девочку, которая вечно на него злилась и, без сомнения, была самой необычной и прекрасной девочкой из всех, что он видел. Той зимой он узнал нечто страшное и нечто важное: о войне, о себе, о других. И еще той зимой он кое-что понял. И если вы спросите, был ли он рад, когда наступила весна, ответ будет «нет»: ведь весной Зван уехал а Америку, чтобы вспоминать Амстердам, а Томас и Бет остались, чтобы вспоминать Звана.
Ван Гестел П. Зима, когда я вырос : Для сред. и ст. шк. возраста / П. Ван Гестел ; пер. с нидер. И. Михайловой ; ил. Ю. Блюхер. – Москва : Самокат, 2014. – 344 с. : ил.